друга и проникают вглубь, чтобы зачать новое, так раскрывала свое чрево вселенная и в спазмах неистовых движений воспринимала дух, чтобы родить и носить на груди своей. И точно миллиарды влагалищ имела она и расширяла их красные, жаждущие губы, чтобы всасывать, впитывать молочную, клейкую жидкость и точно миллиарды органов оплодотворения имел дух и вонзал их напряженные жала и проникал все глубже, вырастая в неистощимом порыве желанья, пронизывая сверху до низу трепещущую жизнь.

            И родился Макрокосм. Нет у него имени и глубина его есть Свобода, а простор - Необходимость.

            И вступил в царство власти по ту сторону трансфинитного, где источник неведомых Архетипов.

            Черное, необъятное...

            Солнца, сорванные могучей рукой со своих путей, с безумной быстротой неслись

куда-то к далекому центру.

            Эфир под давлением необъятного сжимался и загорался, точно что-то втягивало его в себя. Свирепым ураганом, крутясь и бунтуя, летело все - точно одержимое порывами первобытного Хаоса.

            В вихре молний и звуках бури, объятый пламенем мчался Дух Зла.

            Черное тело, как туча заслонило пространство; дышал он вихрем, и клубы дыма одели его.

            Он несся, простирая когтистые крылья.

            Врата Ада сорвались с тяжелых запоров, и струи красного огня вспыхивали на концах его крыльев и пальцев, голубоватое пламя кружилось над ним.

            Могучий, неукротимый - он летел, обгоняя эфир и промелькнул, как метеор, и погас где-то там - далеко...

            И раздвинулись ряды несущихся атомов и полились сверкающие струи, как будто, пробившись через скалы, поток низринулся в долину, полную смятенья, и в потоке света стал виден треугольник и глаз Его - Властителя Вселенной, - чей взор во все проник и видит Все...

            И снова пронеслось бегущей мыслью и исчезло...

            И вот гигантское полымя вспыхнуло по краям горизонта, и огненными змеями поползли мелькающие зарницы, и тихий золотистый свет Славы медленно надвигался с Востока.

            Всходило Солнце.

            И где-то глухо рокотало Ничто...

                                                                                                                 22 февраля 1912 года.

                                                                                                                          А.А. Солонович

                                                                                                                                     г. Карачев

           „Проснись, проснись -  спою тебе песню о счастье... Проснись и взгляни, и опомнись, - кругом посмотри... Берегись... Любви не сдавайся... Победи созерцанье, возьми себя в руки, твори! Легенды и блеск зачарованных глаз и блаженство Эдема отринь!.. Ты нашел потерянную в вечности индивидуальность и неужели ты шел для того, чтоб остановиться у порога и здесь уснуть? Ты вернулся туда, откуда вышел не для того ведь, чтобы снова идти назад?!. Будь силен до конца и вспомни, что ты теперь уже не можешь здесь утонуть, - ты можешь лишь увязнуть. Взгляни на мечту, лежащую у ног твоих... Смотри, как вспыхнул красный огонь, как раскалилась твоя грудь!..”

            Так пела змея и переливалась радужными кольцами и тихо раскачивала маленькую голову с сверкающими глазами.

            И Дух спросил:

            “Как попала сюда - ты, змея?..”

            И змея качнула головой и лукаво прищурилась, отчего остро сверкнула струя в глазах у нее, точно слетела стрела с тетивы.

            “О, ты слишком много спрашиваешь, прекрасный юноша. Ты узнаешь об этом потом, когда будешь духом более чистым, чем сейчас... Ты еще слишком молод... Ты еще не знаешь, что я вышла из тебя... Ты еще слишком молод, молод, молод, и потому спрашиваешь больше, чем можешь узнать...”

            И она медленно раскачивалась, как старуха, которую страсть довела до безумия.

            “Ты еще слишком юн, и ты сам знаешь, что чего не возьмешь - того и не узнаешь... Скоро ты поймешь больше, чем понимаешь сейчас... Разбуди ее, разбуди ее, разбуди ее!.. Она ждет тебя... Она спит давно, она спит с тех пор, как единое стало двумя... Ты спящей встречал ее в жизни... Только ты можешь разбудить ее, и она расскажет тебе о дивных снах, в которые была погружена... Соедини живущие в тебе и в ней частицы плода с запретного дерева, чтобы целым стал плод, чтобы зрелым стал дух...”

            Голос змеи постепенно замирал, перешел в едва слышное шипенье, точно ветер зашелестел и исчез вместе с нею самой, как будто растворившейся в сияньи дремлющего дня...

            А в глубине Духа проснулась деятельность и устремилась навстречу покою и губы жаждущего желанья разбудили покой, и огненный столб поднялся над раем и в нем родился Андрогин.

            Так возник чистый и лучезарный Воин, ибо корни жертвы дали жизнь стеблю Веры, а кругом рокотало Ничто.

            Когда в беспредельности растут неисчислимые сочетания, и вселенные рождаются из сердца и атома - смиряется то, что было сильным и идущий вперед ищет новых орудий познанья.

            Когда в глубинах неизведанного подымаются странные образы, будящие в душе неясные отзвуки неведомых ощущений - трепещет душа и склоняется для созерцания.

            Когда неисповедимое Творчество подымает миры из бездны и бросает в гигантский круговорот, - или стирает в порошок бесконечности, чтобы они опустились потом серой пылью на лицо сущего - из стремленья рождается страх и сгибает колена дерзнувшего.

            Там, где сам Бог является лоном бытия, где он, как форма иного восприятия, содержит в себе все могущее быть, там, где пространство и время становятся частицами существующего и познание схватывает настоящее, прошедшее и будущее в одном проникающем взгляде, где эволюция превращается в эманацию и первоначальное движение в высшем единстве сливается с вечным покоем, там раскрывает свои бесконечности царство Могущества и Глубины, царство завершенного Микрокосма, идущего к власти.

            Так есть...

            Но кругом Вселенная, и Микрокосм устремился к ней силою единства и разделения, ибо ему не доставало ее исполинского размаха широты и простора.

           И дух узнал тогда, что перед ним Нирвана, где живут отражения душ бытия, где застывшие миги потухли во сне, где отражения вещей в небытии медленно тускнеют, исчезая из форм бытия.

            А образ уплывал в затерянную даль, как будто его несло едва заметное, но близкое к поверхности теченье.

            И не было выхода для духа и дух поник в бессилии, ибо знал, что если броситься на лоно вод, то раскроется седая их грудь и он погрузится туда, откуда нет путей обратных, где Лета черпает свои ядовитые струи...

            И внезапно им овладело страстное желанье... Оно пришло, как гром, и не встретило сопротивления и претворилось в мир и сделало тяжелое легким, и дух почувствовал крылья отречения и гигантским размахом ударил ими, чтобы лететь, и погрузился в себя, и раздвинул свои пределы, и почувствовал свое одиночество, и бросил себя со скалы...

            Теперь он несся в пространстве над Нирваной и скоро летел над ней - плывущей, как зачарованной в пустыне.

            И были эти два образа скованы могучей властью, той, что зажигает солнца и гасит радость в сердцах и, сгибая как траву могущество сильных, плещет счастьем в весенних лучах.

            И одному любовь не давала подняться ввысь и другой она не давала утонуть.

            И вот между ними возникла борьба, и он заронил страданье ей в душу, и по мере того, как разверзалась ее душа под ударами муки, все выше подымалась она и приближалась к поверхности.

            Так неслись они все дальше и дальше, и не видно уже было берегов.

            И мрак смерти окутал их, ибо над Нирваной было царство теней и всех, кто захотел и смог отречься от жизни и сузив себя до того, что имя его выражалось одной буквой, пришел, чтобы погрузиться в купель забвенья.

            А там, далеко - по ту сторону океана Нирваны стоял Архангел, и пристально всматривался в даль, и его огненный меч сверкал, а глаза зорко глядели.

            И вот его меч описал дугу и с шипением опустился в воду, и страж, облокотившись, долго вглядывался в горизонт, потом поднялся выше, посмотрел еще и, вдруг, как вихрь, поднялся к небесам и в них пропал, как будто растаял в их нежной синеве.

            И сферы форм, далекие отсюда, тонули вдали. Деревья, склонив вершины, как будто заснули.

            Здесь было царство сна с тех пор, как некогда рожденные ушли отсюда, повинуясь року и огню.

            Предвечный покой владел здесь всем и спало все. Души неродившихся и формы, готовые к  жизни, покоились здесь под зелеными сводами. То не был холодный покой смерти, то не был призрачный покой Нирваны, то был тихий предутренний сон еще незапятнанной совести. Спала трава, деревья, горы, облака и лучезарный свет, разлитый повсюду, свет не дававший теней, ибо то были уснувшие волны эфира, оставившие мгновенный след на органах, почувствовавших их и так заснувших.

            И вот нарушил кто-то тишину, но не разбудил.

            То шел по чаще Дух и нес свою добычу.

            Он раздвигал вершины деревьев и на руках держал спящую жизнь.

            Его прозрачные крылья трепетали и были похожи на развернутые паруса.

            Он шел все прямо, как будто знал уже эти места и был знаком со всем вокруг.

            Гуще становилась растительность, по мере того как он подвигался вперед, быстрее сплетались ветви зелеными венками, плотнее сдвинули листья свои дрожащие ряды...

            И дух подошел к источнику Могущества и остановился на берегу его. Утомленный, он положил свою драгоценную ношу и сел рядом, не отводя прикованного взора от спящей.

            Долго так сидел он и уже начал забывать обо всем, и сладкая дремота вливалась в него, созерцавшего.

            И вдруг вблизи раздался шорох, и чьи-то глаза впились в него из высокой травы.

            Эти глаза прожигали его, и отрывали, и требовали... И он услыхал тихий шепот змеи, и вскочил, чтобы вступить в борьбу, но остановился и прислушался.

            И когда Страдание бросило на камни отчаяния скрижали заповедей Единства, и зазвенели разрываясь цепи закона, и затрепетали миры, распадаясь на атомы - вилась необходимость и склонилась перед тем, что могло дать свободу возможности.

            И над снеговой равниной встал дух, родившийся из голых скал опустошения и смерти, из темной глубины стихий, из жгучих проблесков сознанья и стыда.

            Белое покрывало туманов и дымки сливалось со снеговой равниной, и складки мантии бежали по ней неподвижно.

            Сквозь него просвечивали неподвижные звезды и оттого казались еще дальше, еще нежнее...

            Он стоял и был, как меч, рассекший звенья смерти, как мост повисший над тайной,

как дым жертвенника, восприявший молитву на лоно свое, чтобы нести ее в бесконечное.

            И снова тихо растаял, потонул в сомкнувшейся ночи, и чьи-то глубокие объятия раскрылись над ним.

            И было имя ему - „Желанье", и было имя ему - „Горечь", и было имя ему „Жизнь"...

            Он не мог вычеркнуть себя из свитка тех, кто должен был жить, ибо пламенная кровь страданья кипела в его жилах, тонкими струями пробиваясь в мельчайшие клетки сознанья, и он существовал, как тень несбыточных стремлений мира.

            И в нем, подобном монаде лестницы монад, просветлялся и разгорался предвечный огонь, и сострадание подобное буре, вгранило его в оправу мирозданья.

            Он шел к могуществу и проникал, как тонкое дыханье, как легкий аромат; он все пропитывал собою и сам вбирал все соки жизни - откуда б ни текли источники ее.

            Он чувствовал прозябание материи и трепет желанья в цветке, он рыскал, как шакал по солнечным системам и вился, как змея в расщелинах души, он смех мешал с тоскою покушенья и с тяжестью земли сплетал эфир мечты.

            Под говор грез - таинственных и чистых он плел в мирах свободы нить и шел вперед.

            Материя, энергия, эфир, желанье, страх и прозябанье - бурлили вкруг него как чуждые стихии, но силою стихий смиренные, - шли вместе с ним.

            Он приближался к порогу однажды рожденных миров, где Парки вьют судьбу преходящих видений, где Парны поют о пределах Вселенной, где Матери замкнули вход в святилище исканий, где Страх стоит на страже у дверей.

            И как волна весенних вод отхлынул дух и взвился ввысь, ища заклятый образ вечных сил, чтоб заживить зияющую рану раздвоенья и тоски, насытить желанья рождений, сгореть в исступленном огне искупленья и родиться без звона оков.

            И вот, где-то в сумраке непонятного, перед ним мелькнул чей-то образ.

            Бродя среди холодных и темных пространств, он пришел к берегам океана. Покойная поверхность была у него и шел его пустынный простор так далеко, что крылья духа устали и он вернулся, не победив.

            Печальный он сидел у края вод и чувствовал, что здесь передел и для него. Он знал, что за серой дымкой, окутывавшей даль океана, лежит страна блаженных Гесперид, он знал, что там скрывается отечество его исканий, что там цветет Эдем.

            Много раз пытался он преодолеть манящую даль и каждый раз должен был сдаться.

            А в глубине темных вод было тихо.

            И вдруг он увидал, как из глубины поднялся чей-то образ, как будто воды отразили его мечту.

            И он затрепетал, как пламя от дыханья, и тайны снов раскрылись перед ним, точно сделался внезапно прозрачным и исчез тот, некогда единство раздвоивший меч высших сил, нанесший рану существу, - как будто дух, встречая до сих пор лишь отражения себя же самого в клинке блестящей стали, сквозь сталь проник и увидал не отраженье, а бытие иной далекой, близкой жизни и почувствовал приближенье желания, как чувствуется в летний зной далекая гроза и блещут зарницы на горизонте.

            А образ тот стал медленно скользить от берега под поверхностью воды и точно звал за собой, и качаясь, точно спал в необъятной морской колыбели.

честве тлевшая искра идеи воскресенья. Она стала на вершине скалы человеческого познания и притягивала, как любовница, сердца и идеи, и труд. Она царила, как солнце скорбных дней, и освещала пути.

            Мысль, как пламя, вспыхнула последним светом над умирающей землей и, бросив могучий отблеск в темные дали терявшихся границ, озарила, подобно факелу, последние века.

            И человек собрал в пространствах тончайшие волны жизни, улетевшие когда-то с земли, самые нежные аккорды индивидуальных гармоний и воссоздал телесные формы, как драгоценные сосуды, чтобы наполнить их дыханием когда-то живших цветов.

            И он возродил... И мертвые ожили...

            Так думал он разрешить проблему справедливости.

            И, в сознании своего всемогущества, он ликовал.

            Но человек забыл, что он - раб, и на рабском подножьи завяло его последнее великое творчество и поблекло, как поздний осенний цветок, его всемогущество.

            А формы распались, как члены гниющего трупа, и жизни стали призраками пустынных ночей его существования.

            Он ловил ускользающую тень, ибо не в бунте было начало власти и не на зеленом стебле порыва - тонком, гнущемся от ветра пустынь, стебле мгновенного подъема ввысь распускался небесно-голубой цветок всемогущества.

            Ибо он мог лишь пресмыкаться у ног красоты, ибо он не смел сорвать тяжелое покрывало с лица неведомой истины, ибо он не был в силах вырвать из глубин души корней самого себя, тонких и цепких или толстых и твердых, как камень.

            А века текли, бежали сонмы лет и падали.

            И сорвалось, точно что-то обрушилось, беспомощно взмахнув руками и покатилось вниз, кувырком по камням и воцарилась могильная тишина... Ни звуков, ни шорохов - ничего, ничего...

            Пусто... Пусто... Пусто...

            Смерть сидела молча в белом саване и неподвижно смотрела в глубь веков, но и там было пусто и тихо.

            Она распустила свой белый саван, а он лежал, и ветер не играл его складками - тупое безмолвие легло и протянуло усталые члены.

            И стала видна земля.

            Огромный белый шар молчаливо несся в эфирном пространстве, горевшем далекими огнями, дышавшем режущим холодом ночи.

            И лед лежал неподвижно и мрачно.

            И во мраке и холоде, гремевшем, как эхо победы, из белых сверканий снежного

савана, покрывавшего горсть сгустившегося в материю эфира, из завершившего свой цикл осколка когда-то огненной страсти небесной девы поднялись чьи-то густые, точно выкованные из мрака ресницы, открывая бездонные провалы огромных глаз и сверканья необъятных миров, запредельных вселенных залучились из них, как золотые змеи стремленья, вытянутые, как руки отчаяния, тонкие, как трепещущие миги любви, открывая потустороннее.

            И, точно арки из тьмы, висели ресницы, лился свет из-под их сводов, как будто раскрылись волшебные гроты, разверзая недра тайны и скрытого, точно обещание

смысла разбросанных знаков и букв.

            И подалась из темных бездн Необходимость - ибо ее жгли лучи из открытых истоков,

и мука мирового страданья вонзила жала лучей ее глаз в неизбежное, и закачались весы равновесия сотворенного, и из диссонанса единства возникла необходимость и бросила в бытие семя страдания для творчества новых миров.

            Искупление и Справедливость - дети великой Необходимости и Бытия, эти грезы материи о духе встали вестниками приближения ее самой перед могучим взором Страдания.

           Надо быть тихим и смирным, простым и ясным и притаиться, надо быть кротким, подобно голубю и мудрым подобно змею.

            Очнулся и посмотрел на часы.

            Скоро меня не будет здесь...

            Он оглянулся невольно вокруг и как будто спохватился.

            Что же это?.. Пора бы уже!..

            В нем росло бессознательное нетерпение и желание действия нарастало, как волна звуков в оркестре идущем fortissimo, но снова мелькнула мысль и понесла его, и он опять задумчиво наклонился к окну.

            На дворе осень... Все умирает... Так надо... Оно оживает снова... Возрождение из печали придет для тех, кто мог слиться с природой... Но это опасная вещь... Нужно сливаясь, сохранить себя, и властвовать.

            Тогда - да, тогда возрожденье придет...

            Я знаю, что буду жить... Я не устал... Я бодр и свеж мой дух...

            Говорят, перед смертью люди куда-то стремятся и рвутся... Быть может, это от бессилья и ужаса...

            Мне надо знать, знать... Мне надо то - без чего я жить не могу... Неужели правда, люди поверили, что можно так легко разрешить все вопросы?.. Не знаю, но я-то сам теперь уже не верю...

            Я хочу жить, а это все!..

            За дверью раздались тихие, осторожные шаги, одна ее половинка, слегка скрипнув, приотворилась и сдержанный голос произнес:

            „Все готово, лошади ждут"...

            Старик вздрогнул и обернулся.

            "Иду сейчас"...

            И он быстрой, юношеской походкой подошел к двери. Оглянулся и скользнул взором по комнате. И в этот момент близкие образы наполнили ее и теснились вокруг, и он остановился.

            Жена и дети... Формы жизни... Здесь я провел большую часть ее... Отсюда боролся... Здесь страдал... Как тихо...

            Он прислушался.

            Все спят. Жена... Она и не подозревает... Жизнь ее до сих пор шла рядом с моей... Что до того, что душа моя была далеко, - она была далеко и от меня...

            Крепкие нити связали... Любовь... Привычка... Она сильна, как род...

            Боже мой, здесь я часто слушал музыку... Мне так хотелось бы послушать ее сейчас...

            Музыка...

            Опустил голову.

            О, она проникает глубоко, - она говорит языком души, без слов... Она будит возможности... Она могуча, как непротивление, она неопределенна...

            Бой часов разбудил его и как будто толкнул. Он вздрогнул, оглянулся и быстро вышел.

            И разом все потемнело и понеслось, понеслось все быстрей, все быстрей, - точно мелькали спицы колес...

            Гигантская колесница неслась и гудела, рассекая воздух...

            А человечество корчилось в страданиях и боли.

            Как ветер гонит осенью упавшие листья, мешая их с пылью и сором, затаптывая в грязь или подымая ввысь, чтобы бросить оттуда на печальную землю, так инстинкты влекли его по тернистой дороге исканий.

            И страх был символом человеческого существования - эфемерного, как греза, тяжелого, как хмурый блеск свинца. Точно под мрачными сводами склепа из темных тайников выглядывали круглые глаза, без лиц, как водяные цветы над поверхностью.

            Бесконечным ничтожеством веяло ото всего, чем жили люди и было все нелепо, как застрявший кусок пищи в зубах гниющего трупа.

            И безумная мечта, как птица, реющая в лазури над океаном, - поднялась в челове-

           Была ночь и все спало. Иногда доносился собачий лай, и в нем чудилась озлобленность на холод ночи, на сумрак жизни, и он срывался так же внезапно, как и возникал. На деревне было тихо и, казалось, она притаилась, прячась между холмами.

            Одно из окон господского дома было освещено.

            Старик с белой большой бородой и высоким, могучим лбом стоял у окна, устремив взор вглубь сумрачной осенней ночи, стряхивавшей с себя летнюю пыль и завядшие листья.

            Погруженный в самого себя, он сам не замечал, как шевелились его губы.

            Да, теперь  чувствую, я готов... Моя жизнь лежит передо мной ясно и просто... Наступает момент последнего дела... Завтра утром меня здесь не будет...

            Я не внесу в мир соблазна и люди будут думать, что  я ушел, потому что мне нужен был подвиг... Правда, не тот, о котором думают они, но это и не важно...

            Недавно только я почувствовал в себе силу... Я боялся...

            О, какой страх был у меня... Да, но ведь передо мной было одиночество...

            Я всю жизнь работал, чтобы стать стихией... И я был с народом, -  плакал его слезами

и смеялся его смехом.

            Я говорил о непротивлении, потому что это путь к стихийности.

            Он помолчал.

            Мир не рационален и не иррационален - он больше, чем о нем думают... Вопрос об этом смешон и ненужен.

            Я знаю, что лишь в стихийности живет начало сверхличного единства... Я добьюсь его... Оно мне нужно...

            Все, что имеет цель - временно и все, кто ставят цели - живут повседневностью.

            Глубоко в мир врыл я свои устои, ибо они оправдывают жизнь... Что до того, что они тонут в жизни и жизнь обнимает их - ведь это только столбы, на которых я подыму свое желание...

            Теперь я не боюсь... Еще шаг, и я буду далеко, далеко...

            Ведь не только тот жив, кто живет каждый день... Потому что иначе пришлось бы оправдать и смерть для духа и плоскости культурных пережитков и возвеличить ценности исчезновения.

            Да, я знаю, есть нечто более ценное и прекрасное...

            Душа, лишь мутное отражение его, мир лишь подножье. В Илиаде сражаются Боги, но я видел стихии и их борьбу, я должен был писать, а это не совсем одно. Антей черпал свои силы в земле, и всякий, кто хочет большего, должен пустить свои корни в могучую почву народа. Судьба раскольников духа - быть бесплодными, потому что для каждого из них настанет момент, когда он делается пустым, как опорожненный сосуд.

            Ведь в конце концов и мне нужно чудо...

            Я сделаю его... Только стихия может сделать...

            Но теперь я чувствую силу... Мои ноги упираются в толпу, в род и миллионы поколений поддерживают меня... Моя нога не поскользнется... Упасть я не могу...

            Он отошел от окна и стоял посреди комнаты... Его лицо было покойно и задумчиво. Ровно горела лампа, было уютно и тепло.

            Ведь вот сколько я ни видал за свою жизнь, сколько ни изучал высшие творения человеческого духа о Боге и нравственности, ища ответа на вопрос о жизни - я всюду встречал один ответ - надо жить... Да, надо жить...

            Он машинально сделал несколько шагов по комнате и остановился.

            Да, я знаю как жить всем, но я не знаю как жить мне... Это вечная история... Кто спрашивает меня о том, как жить, тому я знаю, что отвечать, потому что он спрашивает... Это странно, но самому себе я не могу дать ответа...

            Теперь я скоро узнаю... Узнаю, потому что стал силен, чтобы знать... Во мне нет страха, ибо я боюсь Бога, во мне нет ужаса, ибо я среди людей...

            И теперь я узнаю, должен узнать, потому что я - волна, плеснувшая к звездам... Волна в океане, и океан за нее.

бессилие и казалось, точно в какую-то каменную маску заключена была душа и билась там и не находила выхода.

            И она позвала его.

            Ребенок открыл глазки - печальные, большие...

            Откуда-то издалека взглянули они, но в них еще была жизнь, много жизни.

            Он узнал мать и едва уловимая улыбка прошла по его лицу, и в этой улыбке было страдание и горечь, как у взрослого. В ней было снисхождение и глубокая серьезность, как будто он сам понимал, что происходит с ним, как будто он тихо покорялся неизбежному и угасал, храня недоумение существа, рожденного на свет лишь для того, чтобы страдать и умереть.

            А она склонилась над ним и медленно вползало бесконечное отчаяние.

            Ребенок сходил и его надо было перепеленать. Когда мать взяла его, он был весь мокрый от пота и бессильно свисал на руках, но стонать перестал.

            Теперь он лежал совершенно покойно, как будто сам был далеко и в чужом уже ему теле происходило нечто, до чего ему не было дела, и только дыхание выходило с глухим клокотаньем, точно воздух из выливаемого сосуда.

            Глаза его снова закрылись, лицо казалось чуждым.

            А мать, сжав руки, стояла, склонившись над ним, и смотрела.

            Она ничего не видела, кроме маленького тельца на подушке - частицы ее самой, ничего не чувствовала - ни ужаса, ни любви, ни страданья - она смотрела и ее душа была взята из нее силою того, что было перед ней.

            И все было так просто, и не оставалось места для обмана.

            И было иное в происходящем - ужасное и нелепое, непонятное и дикое, как хохот безумия, прозрачно-ясное, что выжигало душу, как будто безмолвное, последнее состязание в маленьком существе закрыло сердце, и оно сжалось и перестало биться.

            Судорожное движение, как волна - едва заметное, дернуло тело. Мать схватила его, и ребенка вырвало молоком и лекарством, данным накануне.

            Еще раз пробежала легкая дрожь, и тело стало медленно остывать...

            Все было кончено.

            И где-то в глубине стало ясно, что все, все на земле было ложью, а истина была здесь.

            Когда возвратился отец, приведя доктора, мать сидела на постели перед маленьким трупиком и пристально вглядывалась в его лицо и, ничего не понимая, называла иногда имя умершего сына.

            И тьма вечный припев.

            Шум жизни жужжал неумолчную песню работы... Менялись формы и краски... Земля походила на ткацкий станок и уменьшилась до размеров жилища... Полотно истории равномерно росло и походило на дорогу от церкви до дома, по которой должен был пройти свадебный кортеж.

            Ряды поколений, вплетенные в основу, вились вдоль нее пестрым непрерывным узором и челнок шуршал протягивая нитку, точно маленькое насекомое, - серьезное и умное...

            Подобно тонкому слою пыли на лице мраморных статуй, был легок слой духовности, добытый человечеством в бою за жизнь.

            Инстинкт первобытности царил повсюду, и мода творила содержание сердец. И каждый лежал на добыче и жадно слизывал шершавым языком дымящуюся кровь, и тот, кто мог - не знал, и тот кто знал - не мог, и было все, как дым над язвами вулкана, и было, как зерно в земле под белой грудой снега. Морщинами покрылось чело гранитных скал и ледники, как мысли, медленно сползали вниз - в долину.

            Над миром, жаждущим видений, вставал заклятий странных рой и несся ввысь, сверкая призраком земного рая, блаженствами измученной душе.

            Но в рай земной не верил уж никто; в тумане скрывалась будущность земли...

            И вот, подобно горе расселось время, как от удара, и открыло ход внутрь себя.

            Среди обширной холмистой равнины показался старый помещичий дом.

Затерявшись в массе толпившихся зданий, угловато подымавших неуклюжие тела, под самой крышей небольшого двухэтажного дома ютилась маленька комнатка.

            Это была спальня.

            У противоположных стен стояли две кровати и недалеко от одной из них детская коляска.

            Коляска была пуста, и ребенок лежал на большой подушке, поперек кровати, а около него, в неудобной скрюченной позе, полусидя, дремала молодая женщина.

            Ребенок был болен, но накануне доктор прописал какую-то мазь и, после того как ее втерли - ему стало лучше, и весь вечер он весело смеялся на огонь и играл в своей коляске.

            Стонать он начал вскоре после того, как успокоенная мать ушла в театр, чтобы немного отдохнуть и развлечься, а с ним остался отец.

            Когда вернулась мать, ребенок лежал на подушке, и отец рассказал ей, что больной стал беспокоиться и стонать, не мог уснуть ни в коляске, ни на руках и его пришлось поместить на подушке, после чего он затих и уснул.

            Не желая его тревожить, она оставила все как было, и сама устроилась рядом.

            Ей было тяжело и неприятно, что все это так случилось, и что-то грызло сердце и не давала покоя мысль о том, что она не должна была уходить, но потом усталость взяла свое, и она задремала.

            Стало рассветать, когда ее точно кто-то толкнул и она подошла к ребенку.

            Мальчик лежал неподвижно, закрыв глазки и тихо, тихо стонал.

            Мать стала его перепеленывать, так как он был мокрый и вдруг она почувствовала, как у нее точно что-то оборвалось внутри и на мгновение странная слабость овладела ею, точно она увидела что-то неизбежное и роковое, точно мертвая голова отчаяния взглянула на нее и облила ее лунным сиянием стеклянно-тусклых глаз.

            Пересилив себя, она быстро разбудила мужа и подвела его к постели.

            Он подошел и когда она безмолвно указала ему, он провел рукой по телу ребенка, коснулся его ног, вздрогнул и бросился одеваться.

            Маленькие члены были слишком холодны.

            Ребенок тихо стонал...

            Ему было четыре месяца, и почти все эти четыре месяца он проболел, но когда не болел - смеялся и играл и любил шум и движенье.

            Его большие темные глаза блестели, когда он следил за качающейся погремушкой, а с губ срывались звуки радости и веселья.

            Теперь он как пласт лежал на подушке, и медленно остывало его тельце, и напрасно пыталась мать согреть его бессильно повисшие ручки и ножки, вызвать хоть немного теплоты и жизни.

            Спокойный холод медленно, не спеша овладевал им, и ничто уже не могло остановить его победного шествия.

            Это была какая-то дикая вакханалия бессилия. Тихо, тут у нее на глазах умирало маленькое существо, после того, как страдание наложило уже на его лицо печать

какой-то высшей интеллигентности, умирало от неизвестной причины.

            И разверзалась пустота, и хотелось биться головой об пол и стены и кричать и требовать, и проклинать и становилось смешно за человеческую жизнь.

            Что-то ускользало, как будто таяло и растворялось неуловимо, и от прикосновений и попыток помешать, казалось, лишь ускорялся какой-то таинственный процесс.

            Муж ушел за доктором, а она осталась и не знала, что делать, и чувствовала, что надо спешить, и чувствовала, что все напрасно.

            Ребенок по-прежнему тихо стонал.

             Хочу сейчас, сию минуту все... все!..

            Где те, что творили... Где то, что они создали...

            Забыто... Забыто...

            А годы идут, идет проклятое время... Капля за каплей, капля за каплей - в вечность, в вечность...

            Как скучно... Боже, как скучно...

            Какая-то жалкая комедия творчества! Зачем?..

            Страданье очищает, страданье возвышает, страданье творит... Ха-ха-ха! - Страданье рождает ни к чему ненужное творчество, творчество производит напрасное страданье... Какая чепуха! О проклятый, проклятый мир!..”

            Тихо открылась дверь, заколебались тени, и вошла та, которую он любил.

            “Ты все еще работаешь. Милый! Как я люблю тебя!...”

            Две белые змеи обвились вокруг его шеи, и тихий поцелуй,  и  едва уловимое прикосновение волос от ее головы, лежавшей у него на груди.

            Порывисто обнял ее и привлек к себе любящую, доверчивую...

            “Знаешь, я нашел тайну, но она осталась тайной в моих руках, и вот я  стою, как ребенок, перед ужасом ее тишины...”

            Он взял ее за плечи и, отклоняя голову, смотрел ей в глаза.

            “О, пойми, пойми хоть ты!.. Почувствуй то, что чувствую я... Ведь и твоя душа тоскует?..”

            Он напряженно зашептал, смотря поверх нее.

            “Слушай, когда я вонзил свою мысль во мрак небытия, когда я приложил свое ухо к звучащей земле, когда вгляделся в бесконечную даль пространства, в необъятную глубину мирозданья, я увидел, да, я увидел там нечто...

            Громадное, как вечность, оно сливало свои границы с небытием... Оно хохотало, это страшное, и из него выползали добро и зло, чтобы схватиться в беспощадной борьбе...

            А я, я понял тогда все, все... И бездна раскрыла свои крылья и шепнула мне на ухо: „производи!"

            Он припал к ее плечу, стараясь заглушить рыданья.

            “И тут, и тут эта вечная необходимость, - проклятая, проклятая!..”

            И поднялся.

            “Давай творить детей!..”

            И точно кто-то тонул и кричал протяжным, стонущим криком, и хватался беспомощно цепкими руками за гладкую, скользящую поверхность, и утопал, и захлебывался, и пил, пил, пил...

            Ему заливалось в уши, нос, рот, - еще, еще...

            Вместо воздуха была вода, всюду вода - ровная, стеклянная, с легкой рябью.

            Она близко - близко, - ласкающая, холодная влажная...

            И запрокинул голову...

            И небо...

            Огромное, далекое, как зеркало висело, и в нем ничего не было - ни облаков, ни птиц, ни солнца...

            Пустыня вверху, пустыня внизу... Небо отражалось в воде и вода в небе и маленькая точка повисла и бьется.

            Скоро она исчезла.

            Небо упало, поднялась вода и бежала журчащими струйками.

            Красота и ложь сидели рядом и ложь сплетала венки красоте, чтобы получить ее одежды и плясать экзотический танец под сенью зелени лавровых рощ и в брачных чертогах невест и будить призраки на развалинах старых замков.

            И тьма вечный припев.

            И точно испуганное стадо разбежался облачный покров и выступил город.

            Точно груда камня и красного кирпича выглядывал он и походил на колонию каких-то маленьких животных, построивших целый лабиринт улиц и переулков, как будто на поле сражения враги близко, близко друг к другу подвинули свои траншеи, чтобы в лихорадочно-быстром темпе борьбы успеть захватить в свои руки власть и торжествовать минутную победу.

            Скучно и пусто становилось тому, кто заглядывал внутрь - под серые покровы души.

            Там было слишком уютно и тепло, чтобы можно было думать о власти.

            Из темного, грубого камня возносились строения, более крепкие, чем пирамиды, более обширные, чем храмы Карнака и Эллора, но каждый камень оставался камнем - холодным и одиноким с тех пор, как его высекли из гранитной скалы. Иногда в глубине этих душ возникал глубокий страх и они съеживались и делались еще меньше и незаметнее.

            Тогда, точно чья-то громадная рука протягивалась из-за горизонта их дум и сжимала стальным кулаком.

            Тысячи мелких обид и оскорблений гнездились в сердцах, заполняя горечью радость жизни, радость бытия и творчества, насылая тяжелые сны.

            И тьма приподняла полу черного бархатного кафтана.

            И показала, как будто украдкой, как будто опасаясь чего-то...

            И стала видна небольшая уютная комната.

            Довольство среднего немецкого буржуа выступало из общего фона ее, связывая все, что в ней было, тысячами невидимых корней с той культурой маленьким уголком, которой она была.

            В ней чудилась частица той почвы, на которой всходят иногда чудные неведомые цветы, того гумуса людских переживаний, который наслаивался в течение веков и дыханием патриархальных саг веяло от стен и обстановки.

            В тяжелом, неуклюжем подсвечнике горела свеча, и ее пламя колебалось, размазывая тени причудливыми пятнами туши.

            У стола, согнувшись, сидит Гете.

            Склонился над бумагами, утонул в них, а рука судорожно бьется по бумаге.

            “Да, это великая идея... Одно из другого - все выше и выше по лестнице совершенства... От первоначального яйца до человека...

            Из материи рождается дух. Постепенно, на протяжении десятков тысячелетий совершенствуются роды и виды... Вся вселенная непрерывно изменяется...

            О, если бы можно было взглянуть на нее вне времени, окинуть все одним взмахом мысли...

            Ценности бытия создаются в творческой работе поколений. О, как глубоко понимали греки всю зависимость отдельного человека от рода. Кто выключал себя из цепи рождений - тот не рождался, кто шел в стороне - должен был погибнуть... Вереница от богов до слизняка, от Олимпа до глубины океана и все связано между собою, переплетено в гигантском узоре... Да, здесь начало познания Матерей, здесь Парки, ткущие жизнь...

            Но тут заключено и другое великое начало, начало возможности для каждого индивида принести свою лепту в общую сокровищницу вечной эволюции...”

            Он встал и ходил, погружая мысль в бытие. Остановился и опустил голову.

            “Но почему, почему так бесконечно желанен сон?.. Почему так тяжело, когда он не приходит ночью?.. Почему в эти минуты чувствуешь себя отшельником далекого мира? И ценности, сверкавшие в сияньи дня, становятся ненужными... Как будто проступает иная сущность человека и жаждет мгновений, точно, чуждая этому миру, пришла в него блуждающая душа, пришла из неведомых стран и тоскует, и жаждет того, что нелепо, и хочет потушить мысль и ищет невозможного...”

            Он поднял голову.

            “Тысячелетия прошли... Канули в Лету века... Вереница поколений пронеслась как виденье...

            Счастливые и несчастные, ищущие и нашедшие - прошли, прошли... Все стали прахом, - все, все...

            О, сколько их, сколько их...

            Они творили. Творили небо, творили землю... И вот, ха-ха-ха, и вот плодом всего - веков, людей, земли и неба, плодом лишь то, что снова твори...

            А если  устал... Если мне надоело творчество... Если... Если... Ну, если  просто не верю в него, не желаю его...

горячее, возбужденное тело все теснее сливалось с твердым мрамором, заполняя его неровности упругими волнами.

            Но вот ее голова поднялась до уровня, где узкая повязка покрывала верхнюю часть ног и низ живота статуи.

             Тогда ее руки сразу сжались, голова выпрямилась, а губы впились в то место, где повязка немного выдавалась... Все тело прижалось одним сокращением к мрамору, а ноги обвились вокруг ног изваянья.

            Вся кровь жертв, лившаяся там, внизу, испарялась и подымалась теперь сюда, пропитывая статую.

            Королева чувствовала, как теплеет камень, как, впитывая кровь, он оживал, становился упругим и, в безумном порыве ее страсти, начинал трепетать... Она чувствовала, как стала струиться кровь в налившихся жилах, как тихо задрожала грудь и повязка под напором жизни упала вниз. Из раны в боку вытекла кровь и вода и, смачивая ее лицо, грудь, живот, теплой струйкой протекала по телу.

            Тогда она почувствовала, как ее тело пронизывает режущая, острая сила какого-то растворения, неземного блаженства, всепоглощающего единения.

            Голова Христа нагнулась к ней и острый поцелуй, горячий как огонь, обжег ее с ног

до головы.

            Он как будто влил расплавленный металл и заклокотал в ней... Она и Он были одно... Дыхание замерло, порвались связи со временем.

            Текло и менялось все вокруг, а телесно-каменная группа была неподвижна.

            Но вот дрогнули напряженные мускулы... Усталость вползала в них, съедая силу, как ржавчина металл.

            И вдруг руки разжались, повиснув безжизненно вдоль тела, а тело сперва медленно, потом быстрее стало сползать вниз и рухнуло на пол безжизненной массой. Тьма еще сильнее нахмурила брови, сгущая тени, и лишь выделялись два белых пятна.

            Медленно шло время, не спеша проходили минуты и, проходя, останавливались, беззвучно, расширенными зрачками, вглядывались в темноту и бесследно в ней исчезали.

            Но вот кто-то большой и тихий вошел и стал у окна, и его серая мантия широкими плавными складками наполнила комнату.

            Резче явились контуры, смутная тревога наступающего дня сменила тишину.

            Королева очнулась и с усилием подняла голову. Разбитое тело казалось страшно тяжелым и с трудом повиновалось ее вялым усилиям... Ее блуждающий взор случайно упал на изваяние, и в нем что-то мелькнуло, - какое-то воспоминание покрыло морщинами ее лоб.

            Холоден и чужд стоял мрамор и было ясно, что то был сон, а это пробуждение, и уже тесным и некрасивым казался мир, ибо из него исчезли возможности.

            Осталась гигантская злоба и горечь оскорбления и ненужное тело на плитах пола...

            И тьма - вечный припев...

            Неведомые силы, скрытые от взоров людских, двигали тяжелые механизмы. Мир, как автомат, как точно выверенный хронометр, отбивал столетия и минуты.

            Кто знал про эти тайные пружины, старался разгадать момент, когда прекратится их напряжение, но все было тщетно и сами искатели видели скоро, что дело не в том, что им нужно другое, но не знали где и что.

            Иногда долго бушевали протесты, но приходило забвение и смерть, и все успо-каивалось. И лишь тоска сознания, лишь тяжесть страданий и муки накладывали на бытие печать иных возможностей и говорили о странах за пределами мира.

            И каждый индивид быль демиургом и пытался создать вечное царство, но тогда отказывалась служить мысль и приходила вера. И вера рождала титанов, чтобы они громоздили скалы на скалы в борьбе с богами и, подымаясь все выше, грозили взять небо. Но в небе было пусто и вера, сдвигавшая горы с подножий, была бессильна там, где не было ничего, где не было опоры ее крыльям. Пигмеями становились тогда титаны и падали вниз.

            Кругом же все шло своим чередом, -  рождались и умирали, жили и прозябали, и каждый был занят своим маленьким делом.

летучими искрами; тогда победный клич обнимал грохот рушащихся зданий и бродил отголосками по предместьям, будя и призывая.

            Но огня было мало в ночи и ночь побеждала. Она пряталась под смолистыми факелами и стала мохнатой и скользкой...

            Иногда толпа вытаскивала обнаженное тело и влекла по улицам...

            Тогда ночь садилась на глаза убитых и вползала в сердца живых, чтобы на черном фоне ее крыльев ярче проступал пурпур крови из запекшихся ран, чтобы уснуло все, что любит день, чтобы не проснулись те, кто должен умереть.

            А смерть была тут... Она являлась спящим во сне и уводила их далеко, далеко, она заглядывала в глаза бодрствующих, и те видели мертвых ...

            За тяжелой занавеской окна темного замка стояла королева.

            Ее глаза впивались с каким то диким сладострастьем в обнаженные тела, разбросанные там и сям по земле перед замком и, подернутые влагой, казались блестящими.

            Неясные силуэты голых мертвецов слегка обрисовывали неестественные позы холодных тел и будили сумеречную фантазию, узкую и душную, как ущелье между огненных скал.

            По временам отсвет пожара бросал на них мгновенный, хищный взгляд и, озаряя лицо королевы желтоватым отблеском, делал его похожим на бронзовую маску.

            Ее ноздри трепетали, когда она глубоко вдыхала запах крови и дыма, пламенный вихрь кружился в мозгу, а сердце билось неровно - то замирая, то вздрагивая и быстро сокращаясь...

            Она походила на каменное изваяние, в которое сильный вложил искру одной страсти, и эта искра, горевшая теперь в городе, готовилась зажечь всю страну, испепелив и свое лоно.

            „Вот они... вот... еще... еще... О, эти изломанные тела!.. Вы дадите мне... Я возьму... Я выпью... Зубами... Мне нужна кровь... кровь... Во славу Его...

            Да, и это будет страшный удар... Гизы должны пасть...

            Я так  хочу... и Колиньи... этот старый варвар.

            Они стали на моей дороге... Они смели стать... Но пусть.

            Мне надо другое... другое... Я не могла... А-а-а... Я не могла быть невестой... Я буду женой! Так надо...

            Воскресить можно кровью... А любовь... О-о-о... Что-то рвет мое тело на части... Крови... еще, еще... В ней жизнь... И любовь... О, как горит голова!.. Я приношу Ему тело... Я женщина... А-а... там насилуют... извиваются тела... убивают... Вонзают острие

и поворачивают... Так, да, так - тихо, тихо... Рана впивается в клинок как женщина... А клинок входить все глубже... Под сердце... в голове шумит кровь... Там убивают... Там разрывают на части... Как во время родов... Сколько крови... о, сколько крови... Я пьянею... Пора... Настал мой час... О, чудо!.. Иду!.. Иду!..”

            Она оторвалась от зрелища внизу и, как сомнамбула, ничего не видя, с опустив-

шимися, почти совсем закрытыми веками, прошла в комнату поблизости.

            Это была маленькая полутемная комната, почти совершенно пустая, если не считать мраморной статуи распятого Христа у одной из стен.

            Спеша и путаясь от лихорадочно-стремительной поспешности, она разделась и подошла к статуе.

            Лицо ее, с полузакрытыми глазами, было искажено какой-то внутренней болью.

            Она распростерлась на полу перед распятьем животом вниз, на каменных, холодных плитах, протянув вперед руки, сжимавшие основание статуи, опустив голову.

            И вдруг сокращение мускулов потянуло распростертое нагое тело, и оно поползло, как змея, к изваянью.

            Ее груди и живот терлись о камень, тело вздрагивало и билось, а руки цеплялись все выше и подымали его.

игра... Того, в кого ты веришь, ты называешь Богом - вот и все. А разве тот же Рейсбрук, или святая Тереза или Плотин знали, кто это действительно?.. Не будь же так наивен... Погружения!... Но ведь и тут никто из погружавшихся не знал, во что он погружается. А если это есть погружение в первобытную материю?.. Растворение духа во всебытии творения, а не Творца?.. Ведь признаки-то того и другого одни и те же... Не разделяешь ли ты искусственно и напрасно то, что довечно одно?... Ты даже не знаешь одно ли оно!.. Ты уже начал путать откровение и вдохновение... Ты...”

            Из груди Лютера вырвался дикий крик.

            "Проклятый! Уйди!.."

            Он бросился со сжатыми кулаками вперед, но споткнулся и упал.

            Взметнулись могучие крылья и скрыли все...

            Черная птица тьмы воспарила широким размахом к небу и медленно снова стала опускаться вниз.

            Точно море лежала пустыня, и на ее поверхности плавал клинок волнистой стали из отражений холодной реки, плескавшей в раскаленные берега... Из-за далекой синевы горизонта несла она слезы высоких гор и расплавленные льды сверкающих глетчеров.

            Стадо зеленых крокодилов расположилось на берегу ее - на песке...

            Солнце жгло их и они млели, полузакрыв глаза... Вышли из темной глубины и отдыхали, наслаждаясь жизнью... Ни о чем не мечтали и ничего не боялись, кроме голода. Но сейчас они были сыты...

            В пустыне иногда встречались большие каменные глыбы, выступавшие из-под песчаной пелены, точно кости гигантских скелетов, растрескавшиеся от резких перемен температуры, покрытые белым слоем песчаной пыли разрушенной породы, упавшей точно мантия с плеч пробегавшего ветра.

            Пустыня была лицом земли, но земля покрылась морщинами и поросла мохом... Она была покойна, потому что забыла свою молодость... Теперь земля даже думала, что всегда была такова и не было времени, когда она была другая.

            И кто-то сильный над нею держал весы. На одной чашке лежало маленькое сморщенное сердце и изредка вздрагивало, выпуская небольшие красные капли... Но оно тяжело легло на чашку весов и опустило ее вниз. Рука державшего, не переставая, бросала все новые и новые громады на другую чашку. Туда были уже брошены власть и любовь, там были царства, господства и солнечные системы... Только раз немного вздрогнули весы от горсти пепла, но снова опустились по-прежнему... И уже устала рука наполнять, слабее стали сокращения комка мускулов и запекшейся крови, и было понятно, что часть больше целого...

            Потом на коромысло села нелепость и болтала ногами, смешивая карты... Это был сон, кошмарный и темный, загадочный, как древние скрижали, это даже был сон, один из многих.

            Трава не думала о том, что она растет, и совершенно бессмысленно качалась туда и сюда, но в ней были возможности, и этого было достаточно. Из-под мявших ее копыт, она не кричала, но и не могла исчезнуть...

            Грезы о солнце и радуге цвели в болотной тине, где склонившийся кукушкин лен рассказывал мху печальную повесть о счастье.

            И тьма - вечный припев.

            Вспыхнул маленький, синий болотный огонек и затрепетал от страха жизни и осветил серую грудь земли.

            Дворец королевы был темен - темнее ночи. Жутко возвышался он над городом, служа цитаделью странных замыслов, как гнездо в колючем кустарнике острых шпилей и крыш и точно за спокойно-наивной беспощадностью крылся хаос и буря неясных, стихийных желаний - был сер камень стен, легко и неуклонно отбрасывая набегавшие волны города...

            А город не спал...

            Вооруженные толпы двигались по улицам при свете факелов, кое-где горели дома.

            Люди праздновали ночь святого Варфоломея.

            Париж содрогался... В его жилах бурлила кровь и страсти незнающих добра и зла... Иногда огненными снопами взмывали они к небу, чтобы опуститься потом в облаках дыма

            Р ы ц а р ь . Да, они всюду разглашают об этом!..

            Л ю т е р . Ну, они ошибутся... Однако как они смелы?..

            Р ы ц а р ь . Им нечего терять.

            Л ю т е р . А небо?!.

            Р ы ц а р ь . Они не знают его и не думают о нем.

            Л ю т е р . Так я их заставлю о нем подумать.

            Р ы ц а р ь . Рыцари собираются уже... О, я знаю, этот сброд побежит, как трусливое стадо... Холопские души вздумали бунтовать... А... Ну много же виселиц скоро будет стоять по дорогам!

            Л ю т е р . Я пошлю к ним людей... Не ведают, что творят...

            Р ы ц а р ь . Только скорее... Нужно спешить...

            Л ю т е р . Завтра же посылаю декларацию о предании проклятью этого дела.

            Р ы ц а р ь . Пороть их надо без милосердия.

            Л ю т е р . Да, и скорее готовить к принятию истины...

            Хозяин ушел, широко и твердо шагая туда, куда хотел.

            Л ю т е р . Два пути существуют для обитателей земли, и один ведет к Богу, другой - к дьяволу... Труден первый путь, и многие не знают о нем...

            Он задумался, глядя перед собой блестящими глазами.

            "Да, я поведу Вас по первому пути,  укажу вам его, ибо таковы предначертания Всевышнего...

            А если вы не захотите, то  заставлю Вас, ибо невежество ослепило глаза ваши, и дьявол толкает стопы ваши на второй путь - путь проклятья и смерти...

            Да, пускай я буду палачом, но я спасу вас...

            Не понимают друг друга идущие по двум путям, ибо одни хотят верить, другие - знать...

            Я верю, Господи, верю..."

            И поник головой, стараясь разгадать.

            Но сказано в писании: „умножающий познание, умножает скорбь"...

            Он сжал руки, как будто стараясь задавить что-то в глубине.

            "Господи, но ведь та скорбь - скорбь истины, страдание алчущих Бога...

            Вот недавно Мюнцер назвал меня виттенбергским папою, но нет - он ошибается.

            Да, он ошибается, я не папа, я преступник, недостойный лицезрения Вышнего..."

            И упал на колени.

            "Верю я, Господи, верю... Помоги мне Господи..."

            Его дух боролся с невозможным... И вдруг он почувствовал какой-то страшный, тихий удар изнутри, около сердца и перестал ощущать тело... Комната подернулась дымкой и как будто опустилась вместе с его телом куда-то вниз... Последние звуки его собственного голоса показались ему чужими, выходящими как бы из пустоты... Где-то вверху, над ним что-то прозвучало - точно разорвалась натянутая струна, и он ясно увидел перед собою фигуру монаха в черном. Из-под надвинутого капюшона на него смотрели печальные, суровые глаза и лицо, покрытое морщинами, было скорбно какой-то нездешней скорбью.

            Лютер вскочил. Лицо его исказила судорога...

            "А-а... Ты опять пришел... Ты, ты..."

            Он не мог выговаривать слов и дрожал от ярости...

            Тогда раздался голос монаха. Хотя его губы были неподвижны, но Лютер знал, что это говорит монах и слышал его слова каким-то внутренним слухом.

            “Лютер, Лютер, за что ты гонишь меня?.. Ведь ты меня не знаешь. Ты даже не знаешь о том, что таится в глубине откровений пророков, святых отцов церкви и великих учителей древностей... Если невежественный монах Рейсбрук в глубине лесов пишет свои откровения, то это еще понятно, но ты?.. ты?.. Право я думал о тебе лучше... Знаешь ли ты источники библии и Евангелия?.. Ха-ха-ха.”

            Смех монаха был тихий и грустный, но он прошел железными когтями по спине Лютера.

            “Те погружения, о которых говорят писавшие эти книги, те голоса, которые диктовали им их, - кто были они?.. Ты веришь, что это были божественные голоса... Хорошо, но ведь это

Во мне самом поставил неведомые мне цели и проносишь мимо всех целей жизни?.. Горит и не сгорает стремленье, лишь вянут и съеживаются ветви жизни... Куда и откуда десница Твоя кинула мой дух во мрак и скорбь, чтобы он совершил дугу в небосводе? Мечом отчаяния рассек ты и отделил желанье и обладанье, как землю от тверди небесной и снова, как душу в тело, вложил одно в другое и между ними поставил архангела с огненным мечем необходимости...

            Боже, Боже, - в сердце ничтожества вложил Ты величие и вот разрывается оно и истекает кровью...”

            Он согнулся и бессильно повис на перилах борта, бессмысленно глядя перед собой.

            И всколыхнулось море... От набежавшего вихря поднялась громада вод - все выше и выше - и обрушилась.

            И снова тьма - вечный припев.

            Земля, как потерявший кормило корабль, кружилась в просторе свободных пространств, скованная небесными силами, и на ней пробивались новые побеги. Они росли как вьющиеся ветви виноградных лоз и плюща, завиваясь вокруг древних устоев человеческого леса... Жизнь стала походить на тропические заросли, где, в тумане испарений, подымающихся с болот, кипит борьба за существование, где гордые исполины попирают хилые побеги, беспомощно протягивающие свои руки к солнцу с бесплодной надеждой, где ласковые объятья лиан душат героев, где стоит рев, и вой, и жужжание.

            И суровая, холодная тайга, и мрачные, непостоянные джунгли, и робко-лукавые сельвасы качали здесь вместе свои зеленые вершины...

            А земля неслась и медленно угасало солнце.

            Сквозь лихорадочную деятельность тихо просачивался едва слышный рокот неизбежности... Он слышался в глубине земли тому, кто прикладывал к ней ухо. Он чудился в порывах осеннего ветра и шепоте осыпающихся листьев, его глазами смотрели седые вершины гор и светло-зеленые или бледно-голубые массивы полярных пустынь. Но жизни до этого не было дела, и она проходила мимо, увлеченная и радующаяся, как ребенок своей собственной резвости - жестокая и коварная, как все дети. Как будто первоначальный хаос не умирал никогда, как будто Рагнарок царил над миром, и сумерки богов текли не начинаясь.

            Это были странные сумерки, в которых иногда все было ясно, как днем, иногда непроницаемо, как черная глубина ночи. Точно в воздухе рядом мешались области света и тени, не смешиваясь, не сливаясь, живя рядом, как пятна на полотне живописца.

            И в душах существ отражалась, как в зеркале, нелепая смесь свето-тени без тонов, и щепотка земли значила больше, чем весь земной шар. Волны страстей и желаний

по-прежнему били о скалы, и слышались звуки железа и стали.

            На мгновенье замерли осколки калейдоскопа и в их очертаниях вырисовались строгие линии комнаты средневекового замка.

            Стоял стол, и за ним сидел человек и писал... Вечная книга лежала перед ним и он напряженно вглядывался в ее страницы.

            Лютер переводил Библию.

            Перестал писать и откинулся на спинку кресла.

            “Дело обновления совершается... Слепые погрязли в болоте нечистот... Пусть скорей совсем утонут, - чище станет на свете... С ними уйдет соблазн и бесовское...

            Как подумаешь, сколько еще на свете темного народа, - страшно становится... Римскому узурпатору есть еще, кого подурачить... Вот хотя бы индульгенции... Какой их черт выдумал?!.”

            Скрипнула дверь и заставила Лютера обернуться. Раздались поспешные тяжелые шаги - вошел хозяин.

            "Отец, отец -  сейчас получил известие - крестьяне взбунтовались, требуют разных вольностей и льгот, жгут замки, рыцарей убивают..."

            Л ю т е р .  Чего им надо?..

            Р ы ц а р ь . Не знаю... Только они все твердят, что ты их благословишь... Всякая сволочь думает, что дело их - дело правое.

            Л ю т е р . Как!? Я их благословлю!?

В с е : Довольно, довольно!.. Ты просил уже и мы согласились.

            Впереди все то же... Впереди неизвестное... Впереди страх и усталость.

            Ты ведешь нас на гибель... Нет, мы не пойдем... Не пойдем...

            Как будто ток пробежал по его телу, и он задержал его усилием воли и стоял сжав кулаки, подняв голову, вызывая...

            "Матросы".

            Тихий, властный голос покрыл нестройный гул и зазвучал над толпой, сразу утихшей, точно этот голос отбросил все крики в темноту ночи.

            "До сих пор вы  шли за мной. Что же переменилось в вас?..Жалкие души, - вы бежите от порога исполнения... Вы бежите, когда сзади остались страх и труды... Вы стремитесь назад, к отступлению... Пускай, я не препятствую и поведу вас обратно, как вел до сих пор вперед... Но я хотел бы, чтобы вы вспомнили, что ждет вас после бегства, что встретит вас там, где живут голоса, зовущие вас возвратиться. Ха-ха-ха... Нищета и скитанья, ругань жен и крики детей... Ежедневный бич голода, который погонит вас на работу... Вы, отцы и мужья, - разве не вдохнуло уже в вас море свою беспокойную страсть и зовы блужданья, от которых вас не защитит семья и никто... Вы, юноши и любовники, разве не море вызывает вас от первого ложа свадебной ночи?.. Вы вернетесь туда, чтобы снова метаться. Чтобы снова тоска скитаний грызла ваши души и топилась в море вина...

            Я зову вас вперед,  зову вас туда, где от века блуждающий дух прозревал окончанье исканий, где в пылающей ясности райского света, вы приблизитесь к цели творенья... Ведь там, в этой мгле, что висит как завеса у царских врат, лежит алтарь земли - Эдем, где была принесена первая жертва надежде и вере... Мы подходим к странам, где найдем вечного стража, мы коснемся гранитных скал, за которыми сердце вселенной, где увидим врата, за которые перейдем после смерти, переплыв океан жизни...

            Вы, с самого рожденья, бросаемые по житейскому морю, боитесь моря воды, - сила и ярость которого ничто в сравнении с жизнью... И эта единственная ценность жизни вам кажется ужасной... Раскройте же глаза ваши...”

            Его постепенно выраставший голос сразу упал и точно крался по темным закоулкам.

            “А груды сокровищ, груды золота и самоцветных каменьев, жемчуга и слоновой кости, которые привозят нам индийские купцы!.. Ведь все вы слышали о несметных богатствах, наполняющих эти страны... Не ваши ли глаза слепли от блеска золота, а жаждущие взгляды утопали в роскошных тканях востока?.. Мы плывем, чтобы взять их, чтобы каждый из вас мог отныне сказать „это мое" и рассыпать сверкающее золото... Ведь и в нем воплощается мечта о прекрасном и счастье осуществленных возможностей...

            И вот тогда вы вернетесь домой победителями... Вернетесь, чтобы принять участие в жизненном пире...

            Вы знаете, что я говорю правду... Когда перед отплытием вас пугали детскими сказками, - вы поверили мне и разве  обманул я вас?!.

            Еще два дня!.. И если в этот срок мы ничего не найдем, и  спрошу вас, и вы пожелаете вернуться - я поверну корабли.”

            Он замолчал. Матросы угрюмо смотрели вниз.

            “Ступайте же!... Цель ближе, чем думаете вы... Идите. Я буду помнить договор... По местам!..”

            Медленно и нерешительно толпа стала расходиться. Казалось, стоило хоть одному крикнуть слова протеста, и снова все собрались бы в слепую волнующуюся, жестокую массу, но все было тихо, и лишь кое-где переливался негодующий, сдержанный шепот...

            Колумб снова подошел к борту и смотрел вверх.

            Нестерпимые звезды жгли его, а руки цеплялись за перила.

           Таков приговор неизведанных сил над безмерностью страха грызущих могил, что шепнула луна с недалеких небес всем молившим когда-то о знаках чудес.

            Будущего времени отрава прозрачная варилась в чугунном котле.

            Тяжелого времени будущность мрачная кипела на желтом огне.

            Сидела там ведьма прекрасная - творила заклятья над ним, и влага пурпурово-красная клубила удушливый дым.

            В диадеме алмазной над строгим челом - ожерельем жемчужным обвита - она медленно, плавно кружила жезлом из поблекшей тоски неофита.

            В ее пристальных взорах была пустота - властительность крылась в движеньях... Владычица неба - слепая судьба в своих непонятных стремленьях послала ее, как немого раба, служить ей в земных проявленьях...

            Похмелье живущих в грядущих веках - безумное пьянство столетий, хмелящее зелье в шипящих струях, народов прошедших поверье.

            Щемящая душу глухая тоска мешалась в нем с жертвой и даром, и гаснущих искр золотая игра росла огнеликим пожаром.

            И взбрызнуло море.

            Безбрежное, могучее - едва дышащее гребнями хмурых валов, всплесками брызгов играло.

            В нем отражалось небо, и страшно было - казалось, глубокая бездна раскрылась у ног, и корабль повис над глубиной и далеким, далеким голубовато-черным дном.

            И в этом дне зияли звездные провалы еще глубже, еще дальше, открывая горнило центрального огня, и огонь проглядывал, и грозило все неудержимым стремительным паденьем.

            А корабль, точно птица в необъятном просторе, повис, распростерся и стал.

            Стал на вершине огромного шара из льда.

            Вверх уходили крутые бока поверхности шара и вниз опускались - все ниже, все круче...

            Три корабля неслись по волнам и резали с силой зеленую воду, и чудилась в них напряженность - как будто на месте стояли они, как будто застыли в движеньи.

            На одном из них у борта, облокотившись, стоял Колумб и пристально смотрел на серебристые перья бежавшей из-под кормы воды.

            На корабле было тихо-тихо.

            Звезды казались недоступными и тянули к себе.

            Человек на корме выпрямился.

            „Ночь наступила!.. Покой прилетел... Все уснуло.

            Звезды ярко горят.

            Скоро кончается срок, данный матросам, а земли не видно...

            Неужели великое начинанье должно погибнуть?!.

            Как сверкают звезды... Отчего они тревожат мой дух?

            Земли нет... А они всегда таковы - им дай сейчас же.

            О, Боже,  я потерял счет годам, проведенным на море, и до сих пор шатаюсь из конца в конец, и все то же".

            Он снова облокотился и задумался.

            Небольшая кучка матросов подошла к нему, и он обернулся, когда один из них вопросительно-настойчиво обратился к нему.

            П е р в ы й : Срок кончается... Земли не видно... Пора... Мы больше не в силах терпеть!

            В с е : Да, мы больше не можем...

            П е р в ы й : Прикажи повернуть корабль, или мы его повернем сами... Домой!..

            В с е : Домой, домой!.. Пора!.. Мы сами его повернем.

            Глаза Колумба смотрели поверх толпы... И точно во сне - резко:

            „Вперед!.."

            В с е : Нет! Довольно! Мы не пойдем!.. Ты вернешься с нами... Домой...

            Точно что-то схватило и отбросило властно назад. Большое скользкое стало вползать в душу, принося слабость телу, обрывая напряженные нервы, и он пробудился... Умоляюще:

            „Я прошу вас"...

            И глаза снова открылись, точно окна иного, далекого мира, и была в них теперь какая-то усталость и была в них теперь матовость, как будто блеск клинка улетел вместе с последним ударом, а голова точно шаталась от дуновения слов.

            И я, я хотел наложить оковы формул на проклятую девственность Неизвестного, отдающегося первому встречному в каждый миг своего существования.

            Ах ты беззубая, слюнявая старуха... Ты смеешь так мучить жизнь... Хватать вонючими руками священную высоту лучистого вдохновенья?.. Ты со своим гниющим дыханьем!.. С провалившимися глазами... Подслушивающая, трусливая сплетня!..

            Он схватился за голову и долго сжимал ее.

            Что такое  говорю?.. Голова точно раскалывается... Кажется,  кого-то проклинал .. Да, но что же теперь делать?.. Что остается... Не могу разобраться. Не могу... Ха! - единство многообразия сменилось многообразием единств... Искать нечего... Мрак, свет - не все ли равно... О, только бы успокоиться... На постели растут колючки... Покой Нирваны грозит загадкой... И если бы я сейчас был всемогущим, я бы проклял его бесполезную славу... Любить... Но любовь - лабиринт Минотавра... И разум пустой, звук хлопанья куриных крыльев... Все лишь слова.

            Он посмотрел вниз.

            А-а-а, вы все еще там?.. Ваши головы еще не разбились о невозможное?.. Довольно!.. Пора придти в себя...

            И поднял длинную худую руку с крючковатыми пальцами, точно указывал в даль, точно к земле пригвождал дерзновенье.

            И вошло что-то, и побежал сон и скрылось испуганное очарованье...

            В пропасть зиявшего бездной потолка умчались пары и аромат.

            И остались разбросанные, нагие тела в уставших, томительных позах...

            Они белели неуклюжими пятнами, мазками неумелого художника на покорном холсте - вялыми, поблекшими цветами.

            И некто сверху смеялся.

            Очнитесь... Мгновенье прошло...

            Рухнули стены, погребая плененное царство и снова тьма - вечный припев.

            Ночь - темная ночь опустила ресницы... Опустила бархат на зеленые глаза... Желтые бесшумные птицы улетели на немые берега.

            Стоны, заглушенные, гаснущие стоны колебались, как клонимая трава.

            Раздвигалась в жестком страхе тайно мстящая земля.

            Волновались вольные волны, неспокойные - волны говорливые, взгляды - торопливые.

            Вольности, беспечности миг один возник - к синим волнам вечности край небес приник.

            В погасающей безбрежности разноцветных снов были взрывы нежности вьющихся оков.

            Так, с душою пламенной, невозможным раненной, с воплем истекающим - над мечтой рыдающим, звуки алостью пронзенные, упадали вознесенные.

            То, что небом когда-то казалось, превратилось в ликующий ад, что единым всегда оставалось - теперь улыбалось, над дерзким смеялось и в храме их воли ряды колоннад, под тяжестью сводов шатались. Был странен напев неоткрытых гробов, где мучались жизни и жизни, был бледен посев, замерзающих льдов и вопли о жизни, о жизни...

            В тоске беспросветной, по спящей заре вставала немая разлука, на острой, повисшей над морем скале сидела и плакала мука.

            А люди стремились, но стрелы вонзились и пали, не зная слепых палачей - из мрака огней не восстали снопы острозвонких лучей, лишь тонкие губы шептали о благости ржавых мечей.

            Так было, так есть и так будет, и спящую тайну никто не разбудит, никто не прольется огнистым вином, никто из клянящих и ночью и днем, никто из рожденных на землю рабом, никто из пытаемых вещим огнем.

Глаза сияли, как угли, или тонули под спущенной завесой ресниц, скрывавшей алтарь за царскими вратами...

            Звенящими кольцами бился на каменном полу извивающийся змей, и его чешуя отливала цветами - изменчивыми предательскими улыбками.

            В смятых беспощадными объятьями обнаженных телах, в укусах бешено вонзавшихся зубов, в сведенных истомою членах погибали гложущие сомненья, истлевая, как растенья в огне, и сама достигнуто-призрачная реальность улыбалась всепрощающими губами.

            И многими способами, рожденными вдохновением исступленных ласк, изменяли фаллос и ктеис свои соединенья.

            В восторженности осязания друг друга они тянулись и искали сближенья, охватывая остальное тело острой дрожью своего желанья, делая его придатком себя, соучастником своего томленья, как будто из скованного тела выматывались жилы медленными оборотами инквизиционного колеса страсти.

            И над вакханалией торжествующего хаоса возвышались в глубине чьи-то глубокие глаза, точно окна иного далекого мира...

            Они были сухие - эти глаза - как дно высохшего озера, бесстрастно созерцающего сочетанья облаков... Потухший, ровный, едва слышный шепот вырастал из груди владельца этих глаз и шелестел листвой на страже входа.

            И это люди... Глубочайшие и нежнейшие души человечества, тончайшие волны космической энергии... Посвященные высших степеней... Они пришли сюда на мистерии жизни после того, как сжали в себе все силы и возможности, чтобы тем полнее упиться последним слияньем с первообразным, приготовить будущее растворение себя, достигнуть мгновенного венчания... Ха-ха-ха, вы, пришедшие, не знаете того, что непереносимость момента в том, что его нельзя забыть... Да, он врежет в ваши души навсегда неизгладимые символы, то мгновенье, которому вы служите, прожжет вас насквозь. Бремя вечности тяжело, как небо, и вы пробовали распять себя на кресте его, но гвозди отравляли вас желтой ржавчиной... Вы хотите уйти в материю, но и на лоне общей прародительницы будут кричать ваши раны... О, вы - зловонный навоз полей природы и сокровенные камни ее боевого убора, вы - познавшие смысл ваших поступков и радость гибели, вы забыли о мгновении, но мгновение вспомнит о вас.

            Его глаза ушли в глубь, и в них что-то промелькнуло, когда странное ощущение чего-то скользкого прошло через его душу, и он впился в противоположную стену зала.

            Беззвучная фиолетовая молния разрезала ее от верха до низа и стена неслышно, медленно, неудержимо раздвигалась и в образованную расползающуюся щель вливались потоки мутно-белой молочной жидкости, с синевато-оранжевыми оттенками опала.

            Жидкость была похожа на клубящийся пар, и как будто не спеша, наполняла зал, подымаясь слегка изгибающейся поверхностью.

            Скоро она залила не замечавших ее людей внизу и подымалась выше... Дошла до горла видевшего и остановилась...

            А сверху точно также заливала глубину высоты другая волна и шла вниз, подобная первой, точно отраженная в зеркале, и другая поверхность остановилась, касаясь его головы.

            Он видел, как слились на горизонте опаловые перья и узкая полоска соединенья утонула, залив его нестройной волнующейся массой.

            Его глаза напрасно силились пронизать бесформенное и взмахи рук не оставляли никакого следа, не чувствовали никакого сопротивления.

            Наконец, он устал от напряжения и от тщетных попыток выделять не переставая себя из однообразного фона, и ему казалось уже, что и в голове у него та же монотонная безличность, точно спустился тихий сон и реял белыми крыльми.

            Но вдруг его обожгла внезапная мысль, и душа воспрянула испуганно на ложе сна.

            И потекли вспять облачные струи и испарились как дым, покидая отравленный дух, унося на своих кольцеобразных спинах обломки жалобы и надежды...

            Там, внизу, в клокочущем вулкане инстинктов, в изломах совокуплений и торжестве бессмертного рода не замечали ничего... Полузакрытые глаза не видели - они звали, манили и плыли в ладье ореолов, забвений, стенаний и взбрызгах безумного смеха, - в полете исканий, ласканий, немых щекотаний, в бесстыдных и томных движеньях...